Ночевала тучка золотая

На рассвете, лишь рассеялся густой туман, прикрывавший долину, и с поля
потянуло ветерком и запахом горелой травы, мы вдвоем пробирались тихим
двором, где рядом с желтым бугорком директорской могилы торчала повозка с
камнями. Видать, ее вчера так и не смогли вытащить.
Мы скользнули в наш лаз и выбрались к кладбищу.
Впрочем, кладбища уже не было. Валялись тут и там побитые и
выкорчеванные камни, готовые к отправке, да рыжела вывернутая земля.
Но когда мы полем направились к реке, мы снова наткнулись на могильные
камни, положенные в ряд.
Это и была дорога, необычная дорога, проложенная почему-то не в
станицу, а в сторону безлюдных гор.
Мой спутник на первом же камне будто запнулся. Постоял, глядя себе под
ноги, потом наклонился, присел на корточки, на колени. Неловко выворачивая
набок голову, что-то вслух прочел.
- Что? - спросил я нетерпеливо. - Что ты там читаешь?
Не отрываясь от своего странного занятия, он сказал:
- Тут лежат Зуйбер...
- Зуйбер? Кто это? Он пожал плечами.
- Дада... Отэц...
И переполз к следующему камню...
- Тут лежат Умран...
- А это кто?
Как и в первый раз, он повторил, не глядя на меня:
- Дада... Отэц...
И далее, от камня к камню: - Хасан... Дени... Тоита... Вахит...
Рамзан... Социта... Ваха...
Я оглянулся кругом. Рассвело уже настолько, что нас было видно
издалека. Надо было спешно и скрытно уходить.
Я поторопил своего спутника.
- Пойдем, пойдем... Пора!
Он не слышал меня.
Переползая от камня к камню, он прочитывал имена, словно повторял на
память историю своего рода.
Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы дорога не уткнулась в
высокий обрывистый берег реки... В пропасть. Наверное, дальше будет мост,
его уже начинали строить.
Миновав опасный обрыв, мы спустились к реке, перешли по камням на
другую сторону и стали удаляться в сторону гор.
Мой спутник все оглядывался, пытаясь запомнить это место.
Ни он, ни я, конечно, не могли тогда знать, что наступит, придет время
- и дети, и внуки тех, чьи имена стояли на вечных камнях, вернутся во имя
справедливости на свою землю.
Они найдут эту дорогу, и каждый из вернувшихся, придя сюда, возьмет
камень своих предков, чтобы поставить его на свое место.
Они унесут ее всю, и дороги, ведущей в пропасть, не станет.
- Может, рвануть к станции? - спросил последний раз Колька. - На
подсобном хозяйстве знаешь как здорово?! Будем чуреки печь... Дылду
сварим... А?
Алхузур покачал головой и указал на горы.
- Тут стрылат, там не стрылат, - бормотал упрямо и смотрел себе под
ноги.
- Ладно, - согласился Колька. - Раз брат, то вместе идти надо. Мы с
братом порознь не ходили. Ты понял?
- Панымат, - кивал Алхузур. - Одын брат - дыва хлаз, а дыва брат -
четыры хлаз!
- Во дает! - воскликнул Колька и тут же оглянулся, заткнул себе рот.
Негромко продолжал: - Ты прям как Сашка... Он то же самое говорил!
- Я Саск... - подтвердил Алхузур. - Я будыт хырош Саск... А там... - Он
указал на горы. - Я будыт хырош Алхузур... А хлеб будыт бепих, а кукуруза -
качкаш... А вода будыт хи...
Колька нахмурился. В памяти, навечно врезанная, возникла рыжая теплушка
на станции Кубань, из окошек зарешетчатых тянулись руки, губы, молящие
глаза... И до сих пор бьющий по ушам крик: "Хи! Хи! Хи! Хи'" Так вот что они
просили!
Ребята пробирались вдоль узких оврагов, переходящих в складки гор.
Попалось огромное дерево грецкого ореха, и Алхузур ловко сшибал орехи
палкой, а Колька собирал за пазуху. Потом они ели дикий сладкий шиповник,
нашли несколько грибов, но те оказались горькими.
Тяжелый дым сопровождал беглецов всю дорогу, и Колька, еще слабый после
болезни, часто садился отдыхать.
Алхузур же карабкался по камням, лишь голые ноги из-под ватника
мелькали. Пока Колька отдыхал, он успевал пробежать по кустам и приносил
дикие кислые яблочки и груши.
- Былшой полза, - обычно говорил он, протягивая фрукты и улыбаясь. - А
в Хор дым нэт... Там хырош будыт...
Один раз наткнулись на солдат, но те ребят не заметили Они возились с
машиной, которая невесть каким образом сползла на обочину и там застряла.
Солдаты матерились, кляли горы, кляли чеченцев и свою машину в придачу.
Колька следил за ними из-за кустов, с горки, которая была над ними. Он
прошептал Алхузуру:
- Хочешь, я к ним спущусь? Попрошу поесть? А? Алхузур задрожал весь,
как тогда в колонии.
- Нэт! Нэт! - закричал он, двое из солдат оглянулись Едва успели
мальчики пригнуться, как раздалась автоматная очередь Но солдаты пальнули и
снова занялись машиной, стреляли они, видно, на всякий случай. Эхо разносило
выстрелы по горам. Так что могло показаться, палят со всех сторон.
Ребята отползли от края и пошли в противоположную сторону.
К ночи пришли они к ветхому сарайчику, кошаре, в котором обычно живут
пастухи. Так пояснил Алхузур. Около кошары был небольшой садик и огород,
сейчас они оказались в полном забросе. И все-таки ребята отрыли несколько
морковин, почистили их о траву и съели. И орехи доели.
Ночь была холодной, горы давали о себе знать. Они спали, обнявшись, на
соломенной подстилке, но все равно мерзли, а накрыться им было нечем. Под
утро стало невмочь, оба дрожали и даже говорить не могли: языки позастывали.
Тогда Алхузур стал бегать вокруг кошары и петь свои странные,
булькающие песни.
Колька тоже побежал, заорал изо всех сил свою песню. "От края до края
по горным вершинам, где гордый орел совершает полет, о Сталине мудром,
родном и любимом, прекрасные песни слагает народ..." Но песня о Сталине его
не согрела. Он стал вспоминать песни о Буденном и Климе Ворошилове... Они
все скаковые, под лошадиный ритм бегать удобней. А потом пришла на ум та,
которую они орали в спальне: "Бродили мы с приятелем вдвоем... Бродили мы с
приятелем по диким по горам, по диким по горам..."Он стал учить Алхузура
этой песне. Вдвоем они кричали что есть мочи, прыгали, бегали, толкали друг
друга плечами... А потом вышло солнце, пробилось сквозь густой туман, стало
чуть теплее.
Они легли прямо на траву и снова заснули, счастливые оттого, что не
надо им больше дрожать от холода.
Алхузуру снился родной дом, и мать ругала его, что он не выучил уроков.
А Кольке приснился брат Сашка, который пришел к кошаре и спрашивал: "Зачэм
спыш? Смытры, хоры кругом, а ти спыш? Да?" И все дергал за плечо.
Колька проснулся и не мог понять, что же происходит. Над ним стоял
Алхузур и еще какой-то мужчина, в рыжей бараньей шубе, в зимней шапке и с
ружьем в руках.
- Спыш, да? - кричал мужчина странным переливчатым голосом, который шел
прямо из горла. - С рускым свиным спыш? Да? А сам чычен, да?
Алхузур тянул его за руку, державшую ружье, это ружье он направлял на
Кольку.
Спросонья Колька ничего и не понял. Он глаза протер и хотел подняться,
но мужчина пхнул ногой, и Колька полетел наземь, больно ударился плечом.
- Лыжат! - закричал мужчина громко. - Стрылат буду!
Он опять наставил на Кольку ружье, и Колька лег, глазами в землю. Так
он лежал и слышал, как кричал мужчина и кричал Алхузур. Но Алхузур громко
говорил по-своему, а мужчина отвечал ему по-русски, наверное, чтобы слышал
Колька. Чтобы ясно ему было, что его сейчас убьют.
Мужчина гремел:
- Мой зымла! Он на мой зымла приходыт! Мой дом! Мой сад! А я стрылат за
то... Я убыват...
- Ма тоха цунна! - кричал Алхузур. - Не убей! Он мынэ от быэц спысат...
Он мынэ брат называт... Мужчина посмотрел на Кольку:
- Хан це хун ю? Разбырат? Нэт? Как зыват?
Колька повернулся. Мужчина посмотрел на Кольку холодно, жестко, и цвет
его глаз был такой же стальной, как дуло его ружья, направленного на Кольку.
Колька хотел опять приподняться, но мужчина прикрикнул:
- Лыжат! Отвечат! Хан це хун ю? Хо мила ву?
- Ну, Колька, - сказал Колька, лежа и глядя на мужчину. Он опустил
глаза от ружья и увидел, что на ногах у мужчины обмотки и галоши,
крест-накрест повязанные лыком. А тулуп у него драный, видать, долго ходил
по колючкам. На голове папаха, такая же драная, а тулуп перепоясан блестящим
серебряным ремешком... Ну, точно таким, какой был у них с Сашкой. Странно,
но именно папаха и ремешок поразили Кольку, который и думать о них не
должен, его убивать собирались...
- Колка? - переспросил мужчина. - А зачэм пры-шел? Хор - зачэм? Чычен
слыдыш зачэм?
- Я не слежу, - сказал Колька. - Я вот с ним...
- Ми брат! Ми брат! - выкрикнул Алхузур.
- Со кхеру хех, - сказал горец, повернувшись к Алхузуру.
- Ма хеве со, - отвечал тот.
Горец посмотрел на Кольку, на Алхузура и добавил по-русски:
- Его убыт надта! Он будыт быэц прывадыт!
- Ма хеве со, - крикнул Алхузур. И заплакал. Так и было: Колька лежал и
смотрел на мужчину, на ружье, а рядом плакал Алхузур. Колька без страха
подумал, что, наверное, его сейчас убьют. Как убили Сашку Но, наверное,
больно, только когда наставляют ружье, а потом, когда выстрелят, больно уже
не будет. А они с Сашкой снова встретятся там, где люди превращаются в
облака. Они узнают друг друга. Они будут плыть над серебряными вершинами
Кавказских гор золотыми круглыми тучками, и Колька скажет:
- Здравствуй, Сашка! Тебе тут хорошо? А Сашка ответит:
- Ну, конечно. Мне тут хорошо.
- А я с Алхузуром подружился, - скажет Колька. - Он тоже нам с тобой
брат!
- Я думаю, что все люди братья, - скажет Сашка, и они поплывут,
поплывут далеко-далеко, туда, где горы сходят в море и люди никогда не
слышали о войне, где брат убивает брата.
Пришел Колька в себя не скоро, он не знал, сколько времени миновало с
тех пор, как его убивали.
А может, его уже убили?
Рядом с Колькой сидел Алхузур и по-прежнему плакал. Но горца нигде не
было, и стояла в сумерках тишина.
Колька удивился, что Алхузур еще плачет, и спросил:
- Он тебя обидел?
Алхузур услышал голос и заплакал еще сильней. Он вытирал слезы рукой и
полой ватника, из дырок которого торчала горелая вата. От ватника пахло
пожаром. Алхузур выдергивал вату и пускал ее по ветру.
И Колька опять спросил:
- Чего ревешь? И зачем дергаешь вату?
Тот вытер рукавом лицо и посмотрел на Кольку.
- Я думыт, что ты умырат.
- Вот еще придумал!
- Ты глыза закрыват, и так вот: хыр-хыр... - Алхузур изобразил хрип. -
А я становится плох... Одын брат нэ брат...
Колька сказал:
- Если он не стрелял, то я живой. Он ушел? Алхузур показал на горы.
- Он там... Он свой зымла стырыжыт... Он ее сы-жалт... Он ее лубыт...
- А если бы он застрелил меня? - спросил Колька. И ему вдруг стало
холодно. Тоскливо-тоскливо стало. Даже присутствие Алхузура не помешало
этому чувству.
Он понял, что его и правда хотели убить. И сейчас он валялся бы тут с
выпавшими кишками, и вороны расклевали бы ему глаза, как Сашке. Алхузур
посмотрел на Кольку.
- Я плакыт, - сказал он и правда заплакал. И тогда Кольке стало легче,
совсем легко. И он стал утешать названого брата и стал объяснять, что им
надо породниться по-настоящему. То есть разрезать руку и смешать кровь.
Они нашли стекляшку, и сперва Колька, а потом Алхузур надрезали на
левой руке кожу и потерлись ранками.
- Вот, - сказал Колька. - Теперь мы совсем родные. А отсюда нам надо
уходить. Чечены меня все равно застрелят.
Алхузур молчал.
- Давай спустимся обратно, - предложил Колька. - Там внизу теплей.
- Там быэц стрылат, - с боязнью произнес Алхузур.
- А здесь чечен стреляет... - воскликнул Колька.
- Выздэ плох! - Вздохнул Алхузур. - А зычем они стрылат? Ты пынымаш?
- Нет, - сказал Колька. - Я думаю, что никто не понимает.
- Но оны же больше... Оны же умыны... Тэк? Колька ничего не ответил.
Наступил вечер. Они смотрели на горы, сверкающие в высоте, и не знали, каким
дальше жить.

Их поймали на склоне, близ долины, где они, обнявшись, спали в кустах.
Набрел на них солдатик, свернувший с дороги по нужде.
Когда их стали разнимать, оба они закричали. Алхузур стал кусаться, а
Колька извивался изо всех сил и что-то вопил нечленораздельное.
Солдаты из обоза их скрутили, а потом развязали и дали поесть.
Ели они из миски руками и ни на кого не глядели. Они смотрели только
друг на друга и переговаривались жестами да мычанием. Ни на какие вопросы
ответить они не смогли.
Приехавшая женщина-врач констатировала, что оба мальчика в состоянии
дистрофии и невозможно сейчас сказать, будут ли они вообще жить. Кроме
истощения, заметны у обоих нарушения психики.
Дети разлучать себя не позволили и поднимали невероятный крик, если
одного из них уводили на медосмотр.
А через месяц и десять дней из детской клиники номер шестнадцать города
Грозного ребят перевели в детприемник, где держали выловленных и собранных
беспризорных перед тем, как отправить их в разные колонии и детдома.
Я запомнил этот дом, размещавшийся на тихой окраинной улочке в
деревянном здании бывшей школы.
Здесь никого не учили, но в комнатах стояли парты, и за неимением
столов за этими партами нас и кормили, давали привычную затируху: мука с
водой да лук, да в редкие удачливые деньки - мерзлую черную картофелинку...
Утром два финика к чаю или десять изюминок, вечером кусок протухшей селедки
и снова чай. Иногда каша - в праздники и на воскресенье.
В нашей спальне жили дети разных национальностей. Веселый, прыщавый,
нескладно длинный татарин Муса. Он любил всех разыгрывать, но, когда ярился,
мог и зарезать, становился белым и скрипел зубами. Муса помнил свой Крым,
мазанку в отдалении от моря, на склоне горы, и мать с отцом, которые
трудились на винограднике.
Балбек был ногаец. Где находится его родина, Ногайя, никто из нас, да и
сам Балбек, не знал. Был он низкоросл, скуласт, справедлив. Как-то пытались
они разговаривать с Мусой, каждый на своем языке, и даже что-то у них
получилось. Оба умели играть в кости. Балбек учил нас ругаться
по-ногайски...
Лида Гросс, попавшая в мальчиковую спальню потому, что она одна была
девочка, а жить одной в холодной спальне невозможно, просила нас называть ее
по-русски: Гроссова. Она знала наизусть все лекарства, была очень аккуратной
девочкой и всем убирала постели, Она и пол подметала. О своем прошлом
помнила лишь, что жила у большой реки, но однажды ночью пришли люди и велели
им уезжать. Мать плакала от страха. А потом в поезде маме стало плохо, и ее
вынесли, Лида тоже вышла; ее подобрали, умирающую, где-то в чужом городке,
на вокзале...
Еще жили в нашей комнате два брата, Кузьмины, мы их звали Кузьменыши. И
хотя не были они похожи, уж куда разней: один светлый курносый, русачок, а
другой черный, стриженый и черноглазый, он и по-русски едва говорил... Но
Кузьменыши твердили, хоть их никто о том не спрашивал, что они кровные
братья!
В соседней с нами комнате жили армяне, казахи, евреи, молдаване и два
болгарина. А через комнату жили слепые.
Слепые дети жили здесь давно, это можно было понять по тому, что они
сами находили дорогу в столовую и спальню, знали свои места за столом и даже
могли гулять по улице, вдоль забора.
С одним из слепых мы успели познакомиться, его звали Антоша. Был он
мал, лицо его было усеяно черными крапинками, будто дробью. Антон рассказал,
что он нашел гранату и пытался ее разобрать. При этом он показал свои руки,
где не было трех пальцев на левой руке и двух на правой.
Антон принес книгу, странную книгу с пупырышками и, водя пальцем,
прочитал несколько строк.
- Вырасту, заведу попугая и буду на рынке билетики продавать, - говорил
Антон. - У нас многие гадают на рынке. Столько заколачивают, ахнешь.
Кузьменыши спали вместе, на одной кровати, был декабрь, бесснежный, но
ветреный, в спальне стояла холодина.
Они, как все мы, выжидали, как повернется их судьба.
В детприемниках судьбы поворачивались по-разному: одних отправляли в
распределители и колонии, других в детдома, а некоторых в ФЗУ и ремесленные
училища, если выходило по возрасту.
Но случались и чудеса; кого-то находили родители или родственники или
брали какие-нибудь люди на воспитание, из тех, кто имел жилье и мог кормить
и одевать.
По поводу последнего слухов и легенд было особенно много. Да и как
иначе! Живешь, живешь, как кролик, выставленный на рынке в корзине: купят
или не купят? А тут вдруг появляется волшебник и уводит тебя. Куда - не
важно. Важно, что отсюда. И - навсегда. Фантазия? Но ведь должна же быть у
безродных сказка? Как им без веры в сказку жить?
Однажды в распределитель пришла женщина и вызвали к заведующей Кольку.
Все как-то возбудились и старались отираться поближе к кабинету. Вдруг их
тоже вызовут. Никто не сомневался, что Кольку хотят усыновить.
Алхузур ни на шаг не отставал от Кольки, но в кабинет его не пустили.
Как ни кричал он, как ни скандалил, дверь закрыли, и он остался один.
Впрочем, Колька успел ему шепнуть:
- Не бойся, я без тебя не уеду!
Заведующая детприемником была толстая пожилая женщина Ольга
Христофоровна. Фамилия у нее была Мюллер. Рядом с ней, Колька еще в дверях
увидел, сидела Регина Петровна, похудевшая, но красивая. На волосы был
накинут платок, в руке - папироса.
Ольга Христофоровна сказала:
- Кузьмин? Вот тобой... интересуются! Колька стоял посреди комнаты с
письменным обляпанным чернилами столом, таким же шкафчиком и тремя
одинаковыми стульями, глазами он уперся в пол.
- Я так понимаю, вы знакомы? - спросила заведующая.
Колька молчал.
Ольга Христофоровна бросила взгляд на Регину Петровну и добавила:
- Можете поговорить тут...
Она тяжело поднялась и вышла. Из прихожей попытался пробиться Алхузур;
он заорал в дверную щель:
"Я тут! Я тут!"Дверь опять плотно прикрыли.
- Ну, здравствуй, - произнесла Регина Петровна и улыбнулась. Папироску
она погасила и поднялась навстречу Кольке. Но Колька стоял, не двигаясь и
никак не проявляя себя. На лице его было тупое безразличие.
Регина Петровна остановилась на полпути, но, помедлив, все-таки подошла
к Кольке и тронула за плечо. Он поежился и отступил на один шаг. Чужая рука
ему мешала.
- Ты что? Коля? Ты меня не узнаешь?
- Нет, - сказал он.
- Не узнаешь? - переспросила она с застывшей улыбкой.
- Нет.
Она натянуто рассмеялась.
- Не валяй дурака... Кстати, ху из ху... Ты и вправду Колька?
- Нет.
- Ты Сашка, да?
- Нет.
- А где... другой?
Колька посмотрел на ноги Регины Петровны и вздохнул.
- Ну, садись! Садись! - сказала Регина Петровна и сама села. Колька
присел на кончик стула. Но присел так, чтобы можно было в случае чего
вскочить и убежать.
- Я ведь вас искала! - Регина Петровна достала папироску и стала ее
закуривать. Руки ее дрожали. Колька посмотрел на ее руки и отвел глаза.
- Меня тогда увез Демьян... Иваныч, - продолжала Регина Петровна и
глубоко затянулась. - Он приехал на телеге, говорит, ребята пропали. А нам,
говорит, надо бежать, чечены в долину прорвались. Мы мужичков положили на
телегу, они у меня оба расхворались после дня рождения, и скорей на
станцию... На поезд... А потом я пришла в себя, хотела вернуться, но Демьян
Иваныч меня не пустил. Там бои, сказал. Там давно никого нет... И вдруг тебя
нашли... Кстати, что там за мальчик? - спросила Регина Петровна и кивнула на
дверь. - Твой новый дружок? Мне кажется, я его видела...
- Не знаю, - сказал Колька.
Регина Петровна нахмурилась. Лицо у нее потемнело.
- Так и будешь со мной разговаривать? Да? В это время вернулась Ольга
Христофоровна. Медленно прошла к своему столу, спросила, тяжело дыша:
- Ну? Поговорили?
- Да, спасибо, - торопливо произнесла Регина Петровна. - Я к вам, если
можно, еще зайду?
- Не очень тяните, - сказала заведующая и посмотрела на Кольку.
- А что? Есть разнарядки?
Заведующая промычала что-то неопределенное. Потом наклонилась к уху
Регины Петровны и что-то прошептала.
Регина Петровна удивленно спросила:
- А он откуда? Заведующая пожала плечами.
- Вот приедут, разберутся. Оттого и держат, и не отсылают.
- Ладно, - сказала Регина Петровна. - Я на днях приду... Ну, до
свидания, Коля?
Колька поднял голову. Впервые посмотрел ей в глаза. Так посмотрел, что
- она не выдержала, отшатнулась. А он не спеша повернулся и пошел к двери.
Уже за своей спиной услышал, заведующая произнесла:
- Это еще цветочки... Вы бы других видели!

За несколько дней до Нового, сорок пятого года уже и елку в классной
комнате поставили, и самодеятельность готовили, приехали двое на машине -
военный и штатский и тут же торопливо объявили:
- Кузьминых срочно в канцелярию!
Ребята сидели возле кровати Мусы, который вдруг затемпературил, и
развлекали его. Балбек рассказывал свои легенды про батыров. Все они у него
были одинаковые: батыр вырастает и побеждает врагов, и народ становится
свободным.
А тут позвали Кузьменышей, да как-то неестественно громко, как на
пожар. Но у дверей Кольку задержали, а Алхузура увели одного. Колька начал
стучать в дверь и орать, да так сильно, что дверь отворилась, и мужской
голос произнес:
- Ну, пусть войдет! Это даже к лучшему, что оба! Колька влетел в
комнату и увидел, что Алхузур сидит на стуле прямо посреди комнаты, перед
ним военный, а другой, штатский, стоит у окна. А этот, лысый, в очках, в
блестящих высоких сапогах и с папкой, и говорит, и говорит. Что он говорит,
Колька сперва не понял. Потом сообразил, что он пересказывает Алхузуру
историю самого Кольки. Откуда только узнал... Оттого и лысый, как Демьян.
Лысые ушлые, Сашка говорил. Военный спросил:
- А где вы встретились? Ты и Николай? Вы встретились в Березовской?
Алхузур молчал. Военный повернулся к Кольке, вкрадчиво спросил:
- Ты-то помнишь, где вы познакомились? Я от твоего приятеля не могу
добиться.
- Он не приятель. Он мой брат.
- Какой брат? - оживился военный. - Названый?
- Он мой родной брат, - повторил Колька.
- Так уж родной? - насмешливо повторил военный.
- Да.
- Как же его зовут?
- Сашка.
- Это он - Сашка? Да ты посмотри! - И военный сверху двумя пальцами
взял Алхузура за виски и силой повернул лицом к Кольке. - Он же черный! А ты
светлый! Какие же вы братья?
- Настоящие, - сказал Колька.
Военный шепнул Ольге Христофоровне, и та вышла.
Он продолжал ходить, вышагивал, поскрипывая сапогами, по комнате и
будто с разных сторон оглядывал Алхузура. На Кольку он не обращал внимания.
А штатский молчал. Он все время молчал. Его вроде бы и не было.
Вдруг вошла вместе с Ольгой Христофоровной Регина Петровна.
- Садитесь, - предложил, будто приказал, ей военный. - Вы были
воспитательницей в колонии под Березовской?
- Да, - тихо ответила Регина Петровна и посмотрела на Кольку. Какой-то
жалкий, просящий был у нее на этот раз взгляд.
- Вы помните братьев Кузьминых, которые жили там?
Регина Петровна кивнула.
- Хорошо помните? - спросил военный и сердито посмотрел на Регину
Петровну.
- Да. Помню, - отвечала она.
- Вот посмотрите... Вы их узнаете? - И военный повел рукой в сторону
Алхузура. Колька стоял сбоку.
- Да, - едва слышно произнесла Регина Петровна.
- Это кто? - И военный ткнул пальцем в сторону Кольки.
Регина Петровна помолчала, назвала:
- Кажется... Это Коля.
- Ага, - кивнул удовлетворенно военный. - А это? - И указал на
Алхузура.
Регина Петровна продолжала смотреть на Кольку.
- Я думаю... - начала она и запнулась.
- Вы думаете? Или вы знаете? Регина Петровна молчала.
- Но я вас слушаю! Слушаю! - громко проговорил военный и
многозначительно посмотрел на штатского. Тот никак не реагировал.
- Это... Саша... - слабым голосом произнесла Регина Петровна.
- Вы уверены, что он именно Саша, его брат? Регина Петровна едва
кивнула.
- Вы хорошо подумали, отвечая на мой вопрос? - Военный прошел за спину
Регины Петровны и теперь разговаривал с ней, как бы обращаясь к ее затылку.
Регина Петровна, испугавшись, рывком обернулась к нему.
- Что? - спросила она, и тут же повторила, чуть суетливо: - Да. Ну,
конечно, уверена. Их, правда, было много, и я их сперва путала...
- Значит, можно предположить, что вы и сейчас способны спутать? -
нависая над головой Регины Петровны, настаивал военный. Даже Колька устал от
его прямолинейно-твердого тона. Будто их всех, допрашиваемых здесь,
перепиливали одной тупой пилой.
Регина Петровна вздохнула. Ей, наверное, очень хотелось курить.
- Нет, я думаю, что я...
- Опять думаете! А вы не думайте! - посоветовал вдруг, усмехнувшись,
военный. - Вы же воспитательница, да? И небось учили детишек не лгать? А как
же вы теперь - да еще при них! - лжете?
- Я не лгу, - как провинившаяся школьница произнесла, потупясь, Регина
Петровна.
- Вот и отлично! - произнес военный и сделал несколько шагов по
комнате. - Так вы говорите, что способны спутать детей, и поэтому вы не
уверены, что здесь, перед вами, братья? Я вас правильно понял?
Регина Петровна не отвечала.
- Так, да? - Военный повысил голос и вдруг прикоснулся рукой к затылку
Регины Петровны. Она дернулась, но не отстранилась.
- Нет, - произнесла и поглядела на Кольку.
- Что, нет! Что, нет! - крикнул военный и стукнул ладонью по папке,
которую держал в руке. Раздался громкий хлопок. Все вздрогнули.
- Нет... То есть я могу... Я хочу сказать... Что они... Что они...
братья...
Военный уже не слушал ее, складывал в папку бумажки.
Не простившись, он вышел из комнаты, было слышно, как отъехала машина.
Остальные остались в комнате. И штатский остался.
Все молча ждали, что он скажет, а он тоже молчал. Создалась мертвая
пауза.
Ольга Христофоровна решилась к нему обратиться:
- А у вас... простите, никаких вопросов? Человек даже не шевельнулся.
Он продолжал смотреть в окно, будто это не к нему обращались. Но вдруг
повернулся, сказал через сомкнутые губы:
- Дайте, пожалуйста, список.
- Список детей? - спросила заведующая. Он протянул руку, не пытаясь
ничего объяснять, и Ольга Христофоровна подала ему листок.
Он быстро, мельком заглянул и поинтересовался:
- А вот этот Муса? Он что, татарин?
- Да, - сказала Ольга Христофоровна. - Он сейчас тяжело болен.
- Откуда? - спросил штатский, пропустив мимо ушей про болезнь. - Не из
Крыма случайно?
- Кажется, из Казани, - ответила заведующая.
- Кажется... А Гросс? Немка?
- Не знаю, - сказала заведующая. - Какое это имеет значение? Я тоже
немка!
- Вот я и говорю. - Голос у штатского звучал очень ровно, в нем было
что-то тихое, бесшумное почти, будто два крыла сзади шелестели. Все в нем
понравилось бы Кольке, только губы, тонкие, чуть кривые, жили как бы сами по
себе, и в них, в том, как они изгибались, было что-то чужое, холодное.
- Понабрали тут, - повторил человек и бросил список прямо на стол, хотя
Ольга Христофоровна, уловив его движение, уже протянула руку.
- Мы их не набираем, - сказала Ольга Христофоровна. - Мы их принимаем.
- Надо знать, кого принимаете! - чуть громче произнес человек, и опять
же никакого зла или угрозы не было в его словах. Но почему-то взрослые
вздрогнули.
И только Ольга Христофоровна упрямилась, хотя видно было, что она
больна и ей тяжело продолжать разговор.
- Мы принимаем детей. Только детей, - отвечала она. Взяла список и
будто погладила его рукой.
На следующий день всех детприемовских, в том числе и слепых, повели в
театр. Шли попарно, зрячие вели слепых. В театре открылся занавес и началось
волшебство под названием "Двенадцать месяцев".
Колька сидел рядом с Антоном, по другую сторону сидел Алхузур. Они
пытались пересказывать Антоше все, что видели на сцене, но это было так
трудно! Злая мачеха велит своей падчерице принести зимой красных ягод
земляники, и девочка уходит в ледяной лес. Она замерзает от холода, но
вдруг... Как бы Колька описал это, если вдруг прямо посреди поляны
загорелся, вспыхнул огромный костер и вокруг него сидели двенадцать месяцев.
Алхузур онемел от восторга, а Колька рот открыл, и слюнка потекла.
Антоша же дергал их за руки и просил: "Ну что там? Что там?"Никогда
ребята не были в театре и выходили будто пьяные. Дорогой Колька молчал,
боялся со словами растерять что-то из увиденного.
Вечером всем раздали - сама Ольга Христофоровна это делала - по
конфетке, по два печенья и по два бублика - такой шикарный подарок, и всех
зрячих выстроили по одну сторону елки, а слепых напротив. Слепые спели им
песню про елку, а потом Ольга Христофоровна громко закричала:
- Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!
Все ребята закричали "ура!". Даже больной Муса слышал из своей спальни
этот крик, тоже подхватил его.
А потом зрячие ребята выступали, каждый с чем мог, а Колька стал читать
стихи... Про тучку золотую.
...Но остался влажный след в морщине Старого утеса...
Колька замолчал и посмотрел на слепых: они, вытянув шеи, напряженно
слушали. Будто боялись пропустить даже его молчание... А оно затягивалось,
потому что у Кольки перехватило дыхание и сжало горло. Он никак не мог
выговорить слово "одиноко"...
Хотелось заплакать.
Он вдруг понял вот сейчас, стоя перед слепыми, что кончилась его
кавказская жизнь, а завтра, как им сказали, их повезут куда-то, где будет у
них совсем другая жизнь.
Сбоку елки стоял Алхузур и тоже смотрел на Кольку. Уже стали
подсказывать слова, но он не выдержал и убежал в коридор, А слепые
зааплодировали ему вслед.
Утром их подняли раньше обычного, часов в шесть. Даже Мусу заставили
одеться, его отправляли тоже. Оставались лишь слепые. Но когда всех
выстроили, чтобы вести на станцию, откуда-то появился Антон и закричал:
- Кузьменыши! Вы здесь? Вы здесь?
- Антон! - крикнул Колька и выскочил из строя. Антон нашел руку Кольки
и протянул бумажку. На ней было выколото пупурышками на языке слепых.
- Это тебе гаданье на будущее! - сказал Антон и улыбнулся, как
улыбаются только слепые: куда-то в пространство.
- Но я же не прочту, что тут написано!
- Приходи на рынок, если попадешь в наш город! - сказал Антон. - Я там
буду! Я тебе прочту! Ты хороший человек, Коля!
- Дети, на место! - крикнула Ольга Христофоровна. Это относилось,
конечно, к Кольке. - Всем идти за мной.
На улице было холодно. Мела поземка. Вокзал был пустынен. Ребят
разместили в поезде, в пустом неубранном вагоне. Никто никуда, кроме них, не
ехал в этот первый день нового года.
Колька показал Алхузуру на две самые верхние полки и сказал: "Это наши.
Мы так с Сашкой ездили".
В это время в вагон зашла Ольга Христофоровна и крикнула:
- Коля! Тебя там спрашивают!
- Кто? - недовольно буркнул Коля, не желая отходить от Алхузура.
- Выйди! И узнаешь! - сказала Ольга Христофоровна. Тяжеловатой походкой
она двинулась дальше по вагону, проверяя, все ли нормально устроились.
- Муса, тебе не холодно? - спросила она татарина.
Муса ежился, но жаловаться не хотел. Да в общем-то он радовался, что
тоже куда-то едет. Чего бы это он оставался один...
Колька вышел в тамбур и увидел у вагона Регину Петровну. Она держала в
руках свертки.
Бросилась к Кольке, но споткнулась. А он смотрел из тамбура. Смотрел,
как она торопливо поднимается по неудобным ступенькам, чуть не роняя
свертки.
- Вот! - запыхавшись, произнесла она. - Это костю' мы! Ну те, которые
вам с Сашкой! - И так как Колька молчал, она просительно закончила: -
Возьми! Там на новом месте...
И положила свертки на пол рядом с Колькой. Они помолчали, глядя друг на
друга.
- Я не знаю, куда вас везут... - произнесла она, глядя на Кольку. -
Почему-то держат в секрете... Ерунда какая-то. Но ты еще подумай. Может,
останешься с нами? Мы с Демьяном Иванычем обсудили, он не против взять
тебя... - Она поправилась: - Тебя... и этого мальчика...
Колька покачал головой.
Регина Петровна вздохнула. Стала доставать папироску, но сломала ее и
выбросила.
- Ну, ладно, - сказала она. - Может, ты напишешь? Когда приедешь на
место?
Колька опять покачал головой.
Регина Петровна вдруг протянула руку и погладила его по голове. Он не
успел увернуться.
- Ладно. Прощай, дружок! - пошла и вдруг обернулась - Ты мне можешь
ответить на один вопрос?
Колька кивнул. Он знал, о чем она спросит, и ждал этого вопроса.
- Где твой брат? Я говорю про настоящего Сашку.. Где он?
Колька посмотрел в глаза этой самой красивой в мире женщине. Как он ее
любил! Как они оба любили! А теперь... Сашка, может, и простил бы ее
бегство, но Колька не мог.. Но и не ответить он не мог. И тогда он сказал:
- Сашка уехал.
- Далеко?
- Далеко.
- Ну, слава богу! Жив, значит... - вырвалось у нее.
Регина Петровна спрыгнула с подножки: поезду дали отправление.
А Колька сразу же бросился в вагон, про свертки он и не вспомнил. Он
боялся, что без него Алхузуру будет плохо.
Но Алхузур смотрел в окно и о чем-то думал. Теперь оба стали смотреть в
окно. Там стояла женщина, и, хоть задувал ветер и ей было холодно, она
смотрела на вагон и не уходила.
Наконец поезд отправили.
Вагон дернулся и медленно поехал. Женщина стала махать рукой.
Колька приблизил лицо к стеклу, чтобы еще раз, последний, посмотреть на
Регину Петровну. Ему показалось, что она что-то закричала. Он покачал
головой. Это означало, что он не слышит. Но она могла понять и по-другому. И
все-таки она продолжала кричать, ускоряя свой шаг. А потом она побежала...
Платок у нее съехал на шею, обнажив черные волосы. И пальто ее
расстегнулось. Она ничего этого не чувствовала. Она бежала, будто догоняла
свое счастье... И кричала, кричала...
И тогда Колька помахал ей и кивнул, будто что-то понял. Больше он ее не
видел. Он забрался на полку, лег рядом с Алхузуром и обнял его. И почему-то
заплакал, прижимаясь к его плечу. Алхузур утешал его, он говорил:
- Зачым плакыт! Нэ надо... Мы будыт ехыт, ехыт, и мы приедыт, да? Мы
будыт вместе, да? Всу жыст вмэс-ты, да?
Колька не мог остановиться, он плакал все сильней, и только поезд
стучал колесами, что-то подтверждая: "Да-да-да-да-да-да..."

Страницы: 0 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25

Ссылки: