городской интернат

Я желаю написать книгу о городском интернате, где под наблюдением небольшого числа воспитателей, в собственном здании, при немногочисленном техперсонале воспитывется сто человек сирот - мальчиков и девочек школьного возраста.
Эта тема не может похвастать богатой литературой. Обычно встречаются или труды исключительно по гигиене, или страстная критика самого принципа массового воспитания детей.
В роли воспитателя я узнал яркие и мрачные тайны интерната - спальни, умывалки, зала, столовой, двора, уборной. Я знаю детей в будничном домашнем платье, а не в парадной школьной форме.
Эта книга может заинтересовать не только воспитателя тюрьмы-казармы, какой является интернат, но и тюрьмы с одиночками, какими для современных детей являются семьи.
Как в интернате, так и в семье детей истязают; более энергичные пытаются обмануть надзор, вырваться из-под неусыпного контроля - упорно и безнадежно борются за свои права.
Боюсь, читатель захочет мне слепо поверить, тогда эта книга принесет ему вред. Поэтому предупреждаю: путь, который я избрал, стремясь к своей цели, ни самый короткий, ни самый удобный, но для меня самый лучший, раз это мой - собственный - путь. Я нашел его не без труда, не без мук и лишь когда понял, что все прочитанные книги - чужой опыт и чужие мнения - лгали.

Издатели печатают подчас золотые мысли великих людей; насколько было бы полезнее составить собрание ложных высказываний классиков правды и знания. Руссо начинает своего "Эмиля" фразой, которую опровергает вся современная наука о наследственности.
Книга эта должна быть как можно короче, потому что я предназначаю ее в первую очередь моему юному товарищу, который попал в круговорот труднейших педагогических проблем, сложнейших жизненных обстоятельств и, ошеломленный и огорченный, взывает о помощи.
У бедняги нет времени на учебу. Ночью его два раза будили: у ребенка болел зуб, ребенок заплакал - пришлось утешать и лечить. Едва воспитатель уснул, будит второй; этому приснился страшный сон: мертвецы, разбойники... хотели убить, бросили в реку; воспитатель опять успокаивает, убаюкивает...
Человек сонный не может читать на ночь толстых педагогических трудов, у него слипаются глаза, а если он не выспится, то станет раздражаться, выходить из себя и не сможет проводить в жизнь спасительные идеи ученой книги. Я буду краток, чтобы не лишать воспитателя его ночного отдыха.
Днем у него нет времени на учебу. Только он сел за книжку, подходит ребенок с жалобой, что он писал, а его подтолкнули и вышла клякса и теперь он не знает, то ли начать все сначала, то ли оставить так, то ли вырвать страницу. Другой ребенок хромает: в башмаке гвоздь, не может ходить. Третий спрашивает, можно ли взять домино. Четвертый просит ключ от шкафа. Пятый подает носовой платок: "Нашел вот, а чей - не знаю". Шестой дает на хранение четыре гроша, которые получил от тетки. Седьмой прибегает зa платком: "Это мой платок, я его только на минутку положил на окно, а он уже взял!"
Там, в углу, маленький недотепушка играет ножницами - насорит, порежется - кто ему их дол? Посредине комнаты горячий спор, готовый перейти в драку, - надо вмешаться. Тот, у кого вчера болел зуб, носится теперь как угорелый и, того и гляди, опять кого-нибудь подтолкнет или опрокинет чернила, а ночью снова, может быть, у него разболится зуб.
Воспитатель должен очень захотеть, чтобы одолеть хотя бы маленькую книжку.
Но он не очень хочет, потому что не верит.
Любой автор с помощью многочисленных цитат докажет свою ученость. Еще раз повторит то, что общеизвестно. Все те же благочестивые пожелания, согревающая душу ложь, невыполнимые советы: "Воспитатель обязан... обязан... обязан..." А в конечном счете, во всех мелких и важных делах воспитатель вынужден поступать, как знает и как умеет, а главное - как может.
- Это хорошо в теории, - печально утешает себя воспитатель.
И испытывает неприязнь к автору за то, что тот, сидя в тишине, за удобным письменным столом, диктует предписания, не обязанный сам непосредственно соприкасаться с подвижной, крикливой, надоедливой, непослушной оравой, рабом которой становится каждый, кто не хочет быть ее тираном, и из которой то один, то другой так основательно отравляют тебе изо дня в день жизнь, что с трудом скрашивают остальные.
К чему дразнить его миражом глубоких знаний, серьезных задач, высоких идеалов, когда он есть и должен остаться педагогической золушкой и батраком?

Он чувствует, что утрачивает энтузиазм, который возникал в нем самопроизвольно, независимо от чьих-либо приказов. Раньше его тешила мысль, что вот, мол, он организует игру, приготовит детям сюрприз. Он желал внести новую радостную струю в серую однообразную жизнь интерната. А теперь доволен, если отметит у себя "все по-старому". Если никого не рвало, не били стекол и сам он не получил нагоняя, значит, день прошел хорошо.
Он утрачивает энергию: на мелкие проступки смотрит сквозь пальцы, старается меньше замечать, меньше знать - только самое необходимое.
Утрачивает инициативу: раньше, когда он получал конфеты, игрушки, у него сразу уже был план, как их лучше всего использовать. Теперь он быстро раздает лакомства: пускай уж поскорее съедят, а то опять не оберешься ссор, жалоб, претензий. Новая мебель или вещь - значит, опять надо смотреть, следить, как бы не сломали, не попортили. Какие-нибудь цветы на окно, картинка на стену - сколько всего можно сделать, а он не знает, не хочет или не может. И просто уже не замечает.
Теряет веру в себя. Раньше дня не пройдет, чтобы он не подметил что-нибудь новое в детях или в себе. И дети к нему льнули, а теперь сторонятся. Да и любит ли он их еще? Бывает резок, иногда груб.
Может быть, он станет скоро похож на тех воспитателей, для кого хотел быть примером и к кому питал неприязнь за их холодность, пассивность и недобросовестность?
Он в обиде на себя, на окружающих, на детей.
Неделю тому назад он получил письмо: больна сестра. Ребята узнали и отнеслись к его горю с уважением: легли спать тихо. Он был благодарен им.
А назавтра поступил новый воспитанник. Ребята выманили у него все привезенные из дома конфеты, и пенал, и картинки, пригрозив, что если пожалуется, изобьют, а участие в этой грязной истории принимали и те, кого он считал честными.
Ребенок закинет ему ручонки на шею, скажет "люблю" - и попросит новое платье.
Ведь тот же самый ребенок то умиляет тебя необыкновенным тактом, глубиной чувств, то оттолкнет хищным двуличием.
То "я хочу, я должен, я обязан", а то безнадежное "да стоит ли?".
Теоретические посылки и личный каждодневный опыт так смешались, что воспитатель потерял нить и, чем дольше думает, тем меньше понимает.

Он не понимает, что вокруг него происходит.
Старается свести наказы и запреты к самым необходимым, дает детям свободу - недовольные дети требуют еще.
Хочет вникнуть во все их заботы. Подходит к парнишке, который против обыкновения стоит в сторонке, тихий и равнодушный. "Что с тобой? Почему ты такой грустный?" - "Ничего... я не грустный", - отвечает он неохотно. Воспитатель хочет погладить его по голове - мальчик резко отстраняется.
Вот оживленно беседует кучка ребят. Воспитатель подходит - молчание. "О чем говорили?" - "Ни о чем".
Ему кажется, дети его любят. И знает, что над ним смеются. Доверяют ему - и всегда что-нибудь да скроют. Как будто его словам верят, а охотно прислушиваются к сплетням.
Воспитатель не понимает, не знает ребят - чуждых, враждебных. Плохо ему.
А ты лучше порадуйся, о воспитатель! Ты уже отбрасываешь предвзятое сентиментальное представление о детях. Ты уже знаешь, что ты не знаешь. Это не так, как ты думал, значит, как-то по-другому. Сам того не понимая, ты уже на правильном пути. Сбился? Помни, блуждать в огромном лесу жизни - не зазорно. Даже плутая, гляди по сторонам с интересом и увидишь мозаику прекрасных образов. Страдаешь? Истина рождается в муках.
Будь самим собой, ищи собственный путь. Познай себя прежде, чем захочешь познать детей. Прежде чем намечать круг их прав и обязанностей, отдай себе отчет в том, на что ты способен сам. Ты сам тот ребенок, которого должен раньше, чем других, узнать, воспитать, научить.
Одна из грубейших ошибок считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке.
Вспыльчивый ребенок, не помня себя, ударил; взрослый, не помня себя, убил. У простодушного ребенка выманили игрушку; у взрослого - подпись на векселе. Легкомысленный ребенок за десятку, данную ему на тетрадь, купил конфет; взрослый проиграл в карты все свое состояние. Детей нет - есть люди, но с иным масштабом понятий, иным запасом опыта, иными влечениями, иной игрой чувств. Помни, что мы их не знаем.
Не достигшие зрелости!
Спроси старика, он тебя и в сорок лет считает не созревшим. Да что там, целые классы общества не созрели, не вошли в силу. Целые народы нуждаются в опеке, они тоже не достигли зрелости, у них нет пушек!

Будь самим собой и присматривайся к детям тогда, когда они могут быть самими собой. Присматривайся, но не предъявляй требований. Тебе не заставить живого, задорного ребенка стать сосредоточенным и тихим; недоверчивый и угрюмый не сделается общительным и откровенным; самолюбивый и своевольный не станет кротким и покорным.
А ты сам?
Если ты не обладаешь внушительной осанкой и здоровыми легкими, ты напрасно будешь призывать галдящих ребят к порядку. Но у тебя добрая улыбка и терпеливый взгляд. Не говори ничего: может быть, они сами успокоятся? Дети ищут свой путь.
Не требуй от себя, чтобы ты уже сразу был степенным, зрелым воспитателем с психологической бухгалтерией в душе и педагогическим кодексом в голове. У тебя есть чудесный союзник - волшебная молодость, а ты призываешь брюзгу - дряхлый опыт.

Страницы:0 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Ссылки:
Болты и гайки: анкер-болт. Всё для строительства дома. . Долгих, представительство в арбитражном суде. Закон регистрация юридических лиц. . таможенный брокер.